Предлагаем нашим читателям вспомнить относительно недавнее прошлое. Тридцать пять лет назад завершилась советская эпоха. В 1991 году Советский Союз исчез с политической карты, но не из народной памяти. Сегодня эта память иногда принимает самые причудливые формы. Ее символом для молодого поколения стал Черемша – якобы домашний зверь, гибрид льва и зайца, живший в семьях советских людей.
Черемша стал символом мифов и преданий о СССР – абсурдных, но добрых. Своим проектом мы хотим вернуть на мгновение сегодняшнего читателя не в предания, а в реальные события периода разлома эпох. Иногда реальность круче легенд. Открывает проект «35 лет без Советского Союза» давний друг «Зари» Андрей Юрьевич Бодак, одновременно реальность и легенда исторического факультета Брестского государственного университета имени А.С. Пушкина.
– Андрей Юрьевич, с какого времени вы живете в Бресте?
– Начнем с того, что я родился в Бресте. Но, поскольку отец военный, помотаться пришлось по разным местам Советского Союза: по Сибири, Уралу, Дальнему Востоку. В Брест возвращался только на летние каникулы. После выхода отца на пенсию было решено вернуться в родной город. Это был 1985 год.
– Какова была атмосфера Бреста той поры?
– Атмосфера была совершенно замечательной. Доброжелательной и безмятежной. Даже хулиганье местное, в основном граевское, не шло ни в какое сравнение с уральским, там всё было гораздо жестче. Кстати, отмечу интересную, на мой взгляд, деталь. У брестского хулиганья было негласное патриотическое правило: в крепости – не курить. Даже самые отвязные с сигаретой туда не шли. Хоть в то время в крепости было меньше мероприятий, но она была в сознании нашего поколения местом знаковым.
Я бы назвал Брест продуманным городом. Различие с тем же Свердловском, где я жил подростком, было разительное. Там в спальных районах настроено многоэтажек до горизонта, но о том, что в многоэтажках появляются дети, никто не думал. В итоге в сады и школы добирались за тридевять земель. А в Бресте, в новом на то время микрорайоне Восток, есть весь соцкультбыт. Качество жизни бросалось в глаза.
– 1991 год был богат на события. Было ли ощущение, что эпоха заканчивается?
– Нет. Не было ощущения, что это начало конца, скорее настроения были как в детской песне: неприятность эту мы переживем. После того, как всё произошло, задним числом начинаешь анализировать, пытаться выстраивать причинно-следственные связи. Но в тот момент, уверяю, предчувствия необратимости глобальных изменений не было. И это особенность не только советского общества.
Лион Фейхтвангер, например, я его перечитываю, интересен тем, что рассматривает общество за пять минут до шухера. Францию – за год до революции, Испанию – накануне войны с Наполеоном. Чувствуют ли люди, что через короткий промежуток времени что-то произойдет? Как правило, нет. Чувствовали ли жители Бреста в мае сорок первого, что вот-вот что-то произойдет? Местные наверняка чувствовали, а человек со стороны, приехавший? Вряд ли.
– Расскажите о своем видении общественных настроений эпохи. Что читали, что обсуждали?
– Уже в девяностом стало всё потихонечку просыпаться. Такой политизированности общества я не помню ни до ни после. Причем была политизирована не только интеллигенция, но и простые работяги. Я помню очереди в газетные киоски, начиная с 1989 года. «Литературная газета», «Огонёк», «Комсомольска правда» исчезали моментально.
Как-то еду в троллейбусе. На задней площадке стоят два работяги. И они, как сейчас помню, с таким азартом обсуждают аналитическую статью о космических масштабах коррупции в Узбекистане. Еще помню первый съезд народных депутатов СССР. Во время его проведения в магазинах разобрали все маленькие портативные радиоприемнички. Потому что из Москвы передавали прямые трансляции, а хочется всё узнать сразу, не дожидаясь публикации в газете. Это был, по сути, всесоюзный митинг, на котором разрешалось говорить всё. Типичная картина того времени: по улице идет человек с портативным приемником, ни на что не реагирует, всё внимание съезду.
Опять-таки случай в общественном транспорте. Битком набитый троллейбус. Как сегодня помню, передают выступление Евгения Евтушенко. Тут голос: «Громче сделай!» Мужик делает громче и весь троллейбус затихает. Даже водитель чуть ли не высовывается в салон, забывая притормозить на остановке. Какая-то бабка пискнула, что проехали остановку. На нее откричались всем троллейбусом, водитель остановился посреди дороги: «Чеши отсюда!» Это действительность времен перестройки.
Но в целом у нас всё было достаточно мирно. Брест никогда особо не «выпрыгивал из штанов». В этот период я был направлен в Киев на курсы лекторов-международников и имел возможность сравнить. Здесь и близко не было того, что я увидел там. Нас было человек восемьдесят со всего Союза, и я воочию наблюдал свары между кишиневцами и тираспольцами, львовянами и закарпатцами. Ничего не понял в первопричине споров, но запомнил.
Девяносто первый год начался бурно, так называемыми вильнюсскими событиями…
…В этом городе именно в январе 1991-го я со своим другом Евгением Розенблатом чуть не попал как кур в ощип. В это время создавался наш исторический факультет и было необходимо формировать его книжную базу. И, похвастаюсь, за несколько лет мы подготовили мощную базу. Очень много книг мы привозили из России, Украины, Литвы. В Литве неожиданно разучились понимать по-русски, и огромная масса шикарных изданий оказалась не нужна. И мы привозили связками книги, которые нам отдавали бесплатно.
Как-то за чашкой чая в библиотеке литовской Академии наук нам рассказали забавный случай, который мог случиться только в то время. Это был как раз январь 1991-го, уже шел парад суверенитетов. Часть интеллигенции понимала его как повод забыть великий и могучий. И вот представьте ситуацию. В библиотеку приходит письмо из Киргизской ССР. На киргизском языке. А с киргизским в Вильнюсе напряженка. Но выручила родная Советская армия. Нашли в военном городке солдата-киргиза, он перевел письмо. Но литовцы в долгу не остались: ответ в Киргизию ушел на литовском. Суть ответа была такова: мы уважаем ваш язык, но не могли бы вы в будущем присылать письма на языке, который понимают и в Литве, и в Киргизии. То есть на русском. Переписка продолжилась, киргизы учли замечание. Это случилось после того, как киргизы пошли проверенным путем и в горах нашли солдата-литовца.
А вообще, город в эти дни гудел. Десантники уже взяли телебашню, были жертвы среди мирного населения. Мы приехали в Вильнюс ночью. Холодина несусветная, блокпосты, костры. Мы умудрились побывать у костров обоих противоборствующих сторон. Как людей нейтральных нас приняли и накормили и литовцы, и десантники. Не было никакой агрессивности, чрезмерной злобы. Нас воспринимали как Паганеля или Мери Поппинс, которую занес ветер странствий в неподходящее место. Так до утра и кочевали, а наутро пришли в библиотеку.
– Где были заметны кризисные явления в первую очередь?
– Мне как рядовому обывателю в первую очередь были заметны изменения в повседневной жизни. Например, то, что в конце 1990-х исчезли сигареты с фильтром. Запомнилось, как шла подготовка к новому 1991 году. Шпроты в масле – это одна из культовых новогодних закусок. И вот иду я на рынок покупать шпроты. Консервных банок нет, лежат шпроты сухие, в промасленной бумаге в деревянном ящике, спресованные, как бедолаги в расстрельной яме.
– Мне триста граммов.
Тетка в колпаке совком, каким сахар и крупы насыпают, впихивает в пакет шпроты.
– Вам с маслом?
– Да.
Она булькает в пакет из рядом стоящей бутыли масло. Всё, шпроты в масле! Великолепная вещь!
Было тяжело, но, как ни парадоксально, мне все равно эти годы нравились. Я воочию видел архитекторов перестройки, которые обещали нам лучшую жизнь. Ельцина – в Киеве, Позняка – в Минске. В 1992 году в Вильнюсе видел госсекретаря Соединенных Штатов Бейкера с Витаутасом Ландсбергисом, суетливо и подобострастно бегавшим вокруг нового хозяина. Это было нечто.
В августе 1991 года, во время попытки смещения Михаила Горбачева с поста генерального секретаря, жил с группой брестских студентов под Форосом, наблюдали корабли, блокировавшие 19 августа дачу Горбачева. Когда узнали причину появления кораблей, послушав новости, читаемые дикторами деревянными голосами, погнали своих студентов к ближайшим телефонным будкам звонить домой, успокаивать родителей.
– Декабрь 1991-го помните? Как была воспринята новость о закрытии советского проекта?
– Декабрь помню. Ощущения конца, повторюсь, не было. Из телевизора и газет узнали, что произошло в Вискулях. Многие не поняли сути произошедшего, даже университетские преподаватели. Только один мой коллега говорил о серьезности событий. У остальных не было ощущения, что это навсегда. Сознание отказывалось воспринимать.
Если проводить историческую аналогию, то произошедшее можно сравнить с 476 годом, когда накрылась Римская империя. Десятилетиями никому в голову не приходило, что произошло что-то эпохальное. Осознание пришло гораздо позже. При поколении, которое даже не жило в то время, родилось позже. Только тогда дошел смысл произошедшего, тогда началось восстановление, при Юстиниане. Большой ценой и далеко не всегда удачно….
Беседовал Игорь ГЕТМАН
