Продолжаем разговор о событиях времен перестройки и гласности, приведших к исчезновению 35 лет назад Советского Союза. Сегодня наш собеседник – начальник отделения БИСИ по Брестской области, генерал-майор запаса Игорь КОРОЛЬ.
– Игорь Сергеевич, где и кем вы были в 1991 году?
– В 1991 году я служил в Западной группе войск в должности заместителя командира мотострелковой роты по политической части 2-й танковой армии на севере Германской Демократической Республики.
Несмотря на то, что я находился на территории Восточной Германии, все процессы, которые происходили в Советском Союзе, отражались как в зеркале в войсках, находящихся на удалении от Родины. Да и связь с Родиной не прерывалась, писали друг другу письма от руки, что нынешнему поколению трудно представить. Конечно, можно было позвонить, тем более что в ГДР это можно было сделать с любого телефона-автомата, но было дорого. Поэтому основным средством общения с Родиной была переписка. Плюс мы смотрели первый канал центрального советского телевидения, ездили в отпуска, поэтому всё, что происходило в родной стране, было нам близко.
К тому же армия была, как я уже сказал, слепком большой страны. К примеру, у меня в роте было более ста человек личного состава. В 1991 году в составе Советского Союза было 15 союзных республик, а у меня служили воины 19 национальностей. В пехоте был такой интернационал, как, наверное, нигде больше. Солдаты, как и офицеры, держали связь с Родиной, им тоже было небезразлично, что происходило дома.
Служил я всего в двенадцати километрах от границы с ФРГ, поэтому все процессы, происходившие на территории обеих частей Германии, прочувствовал на себе.
– Как Берлинскую стену ломали, помните?
– А как же. Не в моем присутствии, конечно, но атмосферу события помню. Народ Германии был в полной эйфории. В каждом даже самом маленьком городишке, в каждой деревне был праздник. Все продовольственные магазины работали сутки напролет, при этом раздавали бесплатно пиво и закуски. Немцы гуляли, советские граждане в меру сил им помогали. Все верили, что завтра будет таким светлым, как и не снилось.
– У немцев – эйфория. А у наших?
– У наших определенное опасение. Даже до того, как рухнула стена, стали появляться определенные опасения, поскольку уже проявлялась с немецкой стороны неприязнь к Советскому Союзу, начались различные провокации. Нас постоянно инструктировали, как себя вести в случае демонстрации немцами недовольства деятельностью Советского Союза и советских граждан на территории ГДР.
Начались разговоры о выводе советских войск, да он в это время, по сути, и начался. Если в восемьдесят девятом выводили некоторые десантно-штурмовые части, то в девяностом стало окончательно понятно, что всю группу постигнет та же судьба.
Руководство страны шло на большие уступки Западу и обязалось вывести советский контингент на протяжении пяти лет. А это миллион советских граждан, триста тысяч военнослужащих и семьсот тысяч членов их семей.
– Было ощущение, что страна повернула не туда?
– Было понятно, что идем не туда. Даже на примере с выводимыми частями. Это был не вывод, скорее – бегство, причем организованное сверху.
Да и у немцев эйфория быстро прошла. Восточные немцы осознали, что они потеряли с утратой ГДР, с другими лицами уже ходили. С ценами творилось невозможное. В ГДР цены на продукты были копеечными, а бытовая техника дорогая. С введением западногерманской марки все получилось наоборот: цены на продукты питания резко выросли, техника стала дешевой. Но технику каждый день не покупаешь, в отличие от продуктов. Тем не менее наша группа войск жила, с поправкой на новые реалии. Проводили партийные конференции, параллельно закупаясь видеомагнитофонами.
Особенностью времени стало размежевание по национальному признаку. Возглавили новые веяния самые горячие – уроженцы Кавказа. Тогда закладывались основы проблем, которые мы разгребаем до сегодняшнего дня. Уже тогда звучала тема Нагорного Карабаха, там уже шли бои местного значения. Советская армия пыталась навести порядок, но безуспешно. Армяне захватили градобойные орудия и начали обстрел азербайджанских поселений. Они считали де факто Карабах своей территорией. Кроме того, Армянская ССР в то время «отличилась» тем, что наравне с прибалтийскими республиками отказалась проводить на своей территории референдум о сохранении СССР.
Подобная каша творилась и в армии. Доходило до стычек, драк, поножовщины между армянами и азербайджанцами. Многие рвались домой защищать свои дома. У обоих диаспор были свои негласные руководители. Иногда эти координаторы вообще находились вне военных городков.
Но после референдума о сохранении Советского Союза, прошедшего 17 марта 1991 года, ситуация, как ни странно, коренным образом поменялась. Сначала нам было непонятно, что происходит. Воинственность землячеств сошла на нет. Когда начали разбираться в причинах, выяснилась простая вещь. Многим военнослужащим поступили письма из влиятельных структур своих республик, где было сказано: ребята, служите спокойно, учитесь военному делу настоящим образом. У нас скоро будет война, вы должны быть подготовлены.
Такого рвения к военной науке, как тогда, я не видел никогда. Оно захлестнуло практически всех, кроме славян. Представители других народов ожидали войну.
Летом 1991 года я приехал в отпуск в Брест. После появления в ГДР западногерманской марки все бросились покупать машины. Я не рвался приобретать автомобиль, думал, что он мне будет скорее обузой при смене места службы. Что я буду с ними делать, скажем, на Дальнем Востоке? Но уже ближе к лету стало понятно, что на Дальний Восток я не поеду, потому что вряд ли большая страна сохранится. И я решился купить «Москвич 412» и приехал на нем в Брест.
Приехал под вечер. Родители спрашивают:
– Ты на машине приехал?
– Да.
– Где она?
– Во дворе.
Мать говорит: «Пусть отец идет ночевать в машину». На мое недоумение отвечает: «Колеса снимут, сольют бензин». Я не поверил. Всякое в Бресте бывало, я рос не в тепличных условиях. Помню разборки «район на район» начала восьмидесятых, Наганова против Граевки, еще что-то там. Но такого не было, чтобы воровали на улице.
А летом 1991-го года отцу пришлось ночевать в машине.
Обесценивался рубль, ощущался дефицит практически во всем. Помню, как жена получила от матери письмо, в котором сообщалось, что в Минске ввели талоны, на что одна наша соседка, всю жизнь прожившая в Ульяновске, злорадно сказала: «И до вас дошло. Почувствуете, что такое настоящая жизнь. У нас уже лет пять как карточки на всё». То есть мы, белорусы, еще молодцом держались, относительно других регионов неплохо жили.
– В июне вы были в отпуске в Бресте. А в августе?
– В августе, когда была предпринята попытка отстранить от власти Горбачева, я находился на месте службы. Тоже было интересно. Когда мы узнали о решении Государственного Комитета по чрезвычайному положению об отстранении Горбачева от власти, первоначально пришли в оцепенение. По-разному вели себя в те дни руководители. Один, например, написал большую статью в поддержку ГКЧП. Огромная статья была размещена в нашей газете на первой полосе. Когда через неделю «власть переменилась», мы, молодые офицеры, ездили по всей группе войск и собирали этот злосчастный номер. Из ленинских комнат, из подшивок забирали.
Очень интересно повел себя наш командир батальона. Он был человек опытный, строгий. Его эти события, я бы сказал, надломили. Он с проблемой, что называется, переночевал, а наутро собрал всех офицеров, демонстративно снял портрет Горбачева, перевернул, на тыльной стороне нарисовал наш жилой квартал и поставил задачу его блокировать. При этом пророчески сказал: «Попомните мои слова. Многим из нас еще придется повоевать».
Когда начался «парад суверенитетов», Верховные Советы союзных республик обращались к своим потенциальным гражданам, своей национальности с призывом защищать этот суверенитет. Знаете, кто уехал первым? Украинцы. Не останавливали даже материальные перспективы, даже зарплата в западногерманских марках. Они не бузили, они просто тихо уехали.
– Получается, что, несмотря на результаты референдума, не верили, что единая страна сохранится…
– Не верили.
– Декабрь девяносто первого помните? Как восприняли новость о прекращении существования СССР?
– Я все-таки вернусь на несколько месяцев раньше, в тот же август, когда президент России Борис Ельцин приостановил деятельность, а по сути, запретил компартию. Наверное, это событие предопределило конец Союза. Ельцин поставил крест на руководящей и направляющей силе нашего общества. Понятно, что не мгновенно обрушилась бюрократическая машина, но ближе к ноябрю стало окончательно понятна судьба Советского Союза. Именно в это время прошла масштабная проверка нашего полка, после ее проведения, как мы и предполагали, полк был расформирован. Настроение у офицеров было гнетущее. И в этом настроении мы услышали по-настоящему дурную весть о том, что нет больше великой страны. Была растерянность и непонимание происходящего, как будто ты потерял часть самого себя. Такое ощущение было. Кому мы подчиняемся, как вообще дальше жить?
Если до этого все-таки была хоть какая-то надежда на сохранение страны и армии, то тогда стало окончательно понятно: мы все разойдемся по национальным квартирам. В тот момент я понял, что у меня одна дорога – пытаться вернуться в Беларусь…
Беседовал Игорь ГЕТМАН
Фото из архива «Зари»
