«Заря» систематически освещает темы, так или иначе связанные с Годом исторической памяти. Однако, проана-лизировав собственные материалы первого полугодия, мы пришли к выводу, что журналистские публикации неплохо было бы подкрепить компетентным мнением профессионалов. В связи с этим мы решили периодически приглашать в редакцию на чашку чая собеседников, сведущих в вопросах исторической памяти. У нас уже готов определенный список тем для обсуждения, который могут дополнить наши читатели. Сегодняшняя беседа посвящена 210-летию Отечественной войны 1812 года, о ней рассуждают директор областного краеведческого музея Алексей Митюков и декан исторического факультета БрГУ имени А.С. Пушкина Александр Савич. Итак, новый проект «Зари» – «История за чаем».
Игорь Гетман
Александр Савич
Алексей Митюков
Игорь Гетман: Уважаемые собеседники, как бы вы определили место событий 1812 года в системе координат исторической памяти?
Алексей Митюков: Я считаю, что в исторической памяти эта война должна занимать одну из ведущих позиций. Безусловно, если говорить о военной истории, для белорусов первенство в сознании всегда будет принадлежать Великой Отечественной войне, но и 1812 год, который тоже принес массу испытаний, не должен быть забыт.
Александр Савич: Эта война не является узловой в белорусской историографии, если можно так сказать, остается недооцененной.
Игорь Гетман: В нашей историографии была попытка отказаться от слова «отечественная» в названии войны, сейчас идет обратный процесс. Чем объяснить такое непостоянство?
Алексей Митюков: Наверное, в первую очередь поисками идентичности: политической, национальной. Но, по моему мнению, – это правильное название. Пришел враг, оккупант и война с ним по определению является отечественной. Какими бы лозунгами Наполеон ни прикрывался, цель была одна – порабощение.
Игорь Гетман: Вы имеете в виду манифест Наполеона о восстановлении Великого княжества Литовского?
Алексей Митюков: Да. Манифест был, а государства не было. Ни созданное Наполеоном Герцогство Варшавское, ни воссозданное Великое княжество Литовское полноценными государствами не были.
Александр Савич: Война была отечественной для всех, как ни парадоксально, ее участников. Наполеоновская эпопея для всех ее участниц – по-своему отечественная война. И для России, и для Пруссии, и для Испании, и для бывшей Речи Посполитой, и даже на определенном этапе для Франции. Просто у каждой из воюющих сторон было свое понимание Отечества.
Игорь Гетман: В оценке каких событий 1812 года историки не могут прийти к однозначному мнению?
Алексей Митюков: Многие моменты подвергались переоценке в советское время. Так, на заре советской историографии вошло в практику противопоставление Кутузова Барклаю-де-Толли, хотя Кутузов, после того как занял пост главнокомандующего, по сути, продолжил барклаевскую тактику. Именно барклаевские маневры, избегание генерального сражения позволили сохранить боеспособное войско и соединиться под Смоленском первой и второй русским армиям.
Вообще эта война вызывала многочисленные споры историков о тактике, о стратегии, о численности войск как в дореволюционной историографии, так и в советской.
Александр Савич: Споры продолжаются и сегодня. Наиболее яркий пример – деятельность Евгения Понасенкова, который эпатирует научное сообщество откровенно провокативными суждениями. Я как историк сомневаюсь, что Понасенков самостоятельно проработал тот огромный массив разнообразных источников, на которые ссылается. А это и эпистолярная литература, и мемуарная, и документы, и акты. На это нужно время. Перевести с французского, английского, немецкого. В его молодые годы физически это сделать тяжело. Его можно назвать популяризатором западноевропейской научной концепции наполеоновских войн, которая коренным образом отличается от концепции российской, советской.
Игорь Гетман: А в чем отличие западноевропейской концепции от российской?
Александр Савич: Если выразиться предельно просто, то можно свести к следующему: российская сторона – это кучка бездарей, посмевших выступить против великого Наполеона. И Понасенков эту мысль доводит до гротеска.
Алексей Митюков: Ничто не ново под луной. Да, я соглашусь, что Понасенков идет в фарватере западной историографии, но не он первопроходец. Первым был еще небезызвестный Михаил Покровский, основатель марксистской исторической школы, утверждавший, что Наполеон нес прогресс и освобождение России. Так что Понасенков как минимум вторичен. Сейчас имя Покровского известно только историкам-профессионалам. Грех не воспользоваться шансом и не присвоить ему пальму первенства.
Игорь Гетман: Но ведь нам никуда не уйти от признания того факта, что часть общества действительно верила, что Наполеон – это освобождение и прогресс.
Алексей Митюков: Элита поддержала Наполеона, это не секрет. Но что касается простого народа, есть много примеров сопротивления наполеоновским войскам.
Александр Савич: Культ Наполеона – это не какая-то наша региональная особенность, он был характерен и некоторым другим частям Европы. Но здесь он проявлялся особенно ярко. Мы имеем яркий пример эпохи: местный шляхтич из-под Янова Орда называет сына Наполеоном, а не Александром, которого, казалось бы, должен осознавать своим государем. Популярность была, это историческая правда. И это не страшно. Прошло всего несколько лет, как эти земли вошли в состав Российской империи.
Игорь Гетман: То есть Россию еще не осознавали Родиной…
Александр Савич: Естественно! И поэтому выступление в предстоящей войне не осознавалось как предательство Родины! Если бы в то время у обывателя спросили, кто такая Евфросиния Полоцкая или Константин Острожский, – вряд ли мы получили бы ответ. Народ был переформатирован на западноевропейский манер. Высшие слои общества, в общем-то, положительно воспринимали идеи Французской революции: тирания пала, пришла свобода. Это было полностью в духе европейской мысли того времени. Напомню, именно после введения в действие Кодекса Наполеона Гегель сравнил императора французов с абсолютным духом.
Да и отношения между конкурирующими императорами, несмотря ни на что, были приемлемыми. Нельзя сказать, что Александр I вел себя непорядочно к Наполеону. Но и Наполеон не был пренебрежителен к российскому императору. Говорить о лицемерии обоих мы не можем.
Алексей Митюков: Люди всегда хотят верить во что-то лучшее. Но на смену восхищению пришло полное разочарование. Ведь Бонапарт эволюционировал от революционного генерала до императора.
Игорь Гетман: А, по сути, был французским королем, который Европу рассматривал как кормовую базу для процветания Франции.
Александр Савич: В то время Запад еще не был коллективным Западом. Были ярко выраженные интересы французские, английские, австрийские.
Игорь Гетман: Предвоенные месяцы да и сама война стали во многом временем заигрывания с нашей местной элитой как российской, так и французской сторон.
Александр Савич: Я бы даже расширил временные рамки. Еще к Павлу обращались представители целых народов, обиженных Екатериной ІІ. Но, действительно, именно в последние предвоенные месяцы активизировались разговоры о вероятности автономии Великого княжества Литовского в составе России. Прекрасно зная о планах переформатирования, Наполеон стремительно перехватывал инициативу, обещая полякам и литвинам восстановить государственность, чем привлек симпатию высших слоев. Но если мнение элиты мы более-менее знаем, то говорить в целом об обществе все-таки затруднительно. Информации мало.
Алексей Митюков: Если крестьянство и испытывало иллюзии по поводу улучшения своей доли, то они улетучились после первых случаев насилия со стороны Великой армии. Да и у элиты по окончании войны иллюзий больше не было. Разочарование в «освободителе» было повсеместным.
Александр Савич: Совершенно согласен. Оба ранее государствообразующих народа стали жертвой дипломатической игры Наполеона. Надежды польско-белорусско-литовской элиты отчасти оправдал Александр І, который создал автономию пусть не всей бывшей Речи Посполитой, но, по крайней мере, части польских земель в виде Царства Польского.
Игорь Гетман: Александр понял и простил шляхту, поступил благородно и великодушно. Но в итоге его преемнику отплатили восстанием…
Александр Савич: И Александр, и Николай, да и Павел не сбрасывали со счетов воинственный дух поляков и литвинов. Сопротивление их гораздо более могущественному противнику, их потенциал заставлял идти по пути компромисса, по пути сотрудничества. Все три императора стремились найти пути недопущения острого конфликта, найти относительную гармонию отношений.
Преследовалась цель интеграции местной элиты в экономическую и финансовую жизнь империи. И они с удовольствием интегрировались, получали различные блага, но при этом мировоззренчески, политически оставаясь чужими. Верховная власть это прекрасно осознавала, но уже проявляла принципиальность: ладно, в восемьсот двенадцатом вы были чужими. Но сейчас вы пользуетесь всеми благами привилегированного класса, поэтому извольте проявлять лояльность. Последующие восстания уже не проходили безнаказанно со стороны императорской власти.
Игорь Гетман: 1812 год в литературе, кино, монументальной пропаганде. Что имеем и что необходимо сделать?
Алексей Митюков: Однозначно об этой войне надо говорить, надо ее помнить, как бы далеко она от нас не отстояла. И мы имеем замечательные примеры сохранения памяти в Городечно, Кобрине, Бресте, Полоцке. Что касается отображения этой войны в литературе, в культуре – оно всегда было многоплановым: от эпопеи «Война и мир» до фильма «Гусарская баллада». Но все-таки объективного, глубокого подхода к отображению войны именно как трагедии, катком прокатившейся по огромному пространству, не было.
Восприятие этой войны у обывателя сформировано «Гусарской балладой». По моему субъективному мнению, при всем уважении к Эльдару Рязанову и великим исполнителям именно «Гусарская баллада» определила отношение рядового гражданина к 1812 году как водевильному приключению с актрисами и шампанским. А ведь на самом деле это было страшное время, особенно месяцы наполеоновского отступления.
Даже «Война и мир» – это субъективный взгляд на события, приправленный неоднозначной толстовской философией.
Игорь Гетман: Бородино – чья победа?
Алексей Митюков: Победа духа над оружием, как говорил Лев Толстой. Тактическую победу одержала французская армия. Но стратегический успех был за русскими, которым удалось сохранить армию.
Александр Савич: Возможно, русского духа. Но, однозначно, французской армии. Просто победители пишут историю. Во всяком случае, своей страны. И свою страну Лермонтов убедил в том, что Бородино – это часть общей, окончательной победы.
Игорь Гетман: Спасибо за содержательный разговор. Надеюсь, новый проект понравится читателям.
