Проект «35 лет без СССР»

Очередной гость проекта – Николай ЕГОРОВ, председатель Пинского городского совета ветеранов, Почетный гражданин города Пинска. – Николай Иванович, каким образом судьба вас определила в Пинск? – Я – волжанин. Родился на Волге, в Чувашии, на родине Чапаева. В апреле 1991 года получил звание капитана 1 ранга. Это было на Дальнем Востоке, на Сахалине, маршал Дмитрий Язов вручал погоны. Для продолжения службы предложили Пинск. Но я поначалу от Пинска отказывался. Объясню почему. У меня жена киевлянка и мы планировали вернуться в ее родные места. Но тогда в Украине уже шел полный бардак, меня прокатили и в результате все-таки назначили сюда. По распоряжению Главка ВМФ в 1991-м с семьей прибыл в Пинск на должность начальника политотдела моряков первого  Краснознаменного учебного отряда ВМФ СССР. Здесь готовили кадры для всех флотов Союза по 18 специальностям. – Каким остался Советский Союз в вашей памяти? – Я горжусь Советским Союзом, как и многие люди моего поколения, испытываю ностальгию по прошлому. Чтобы были понятны мои чувства, вспомню несколько эпизодов из биографии. За 33 года службы пройдено четыре океана, совершено девять дальних походов. После Академии я был назначен на атомную подводную лодку заместителем командира по политической части. Комиссаром был. Когда СССР вводил войска в Афганистан в 1979 году, мы в это время приступили к боевому дежурству у берегов Аляски, с торпедами и ядерным оружием. Во время ввода войск находились там 60 суток на глубине, отслеживали ситуацию в районе Алеутских островов. Когда через год мы убыли в Индийский океан, то там осуществляли слежение непосредственно под американским авианосцем. А это махина, на которой находится 100 самолетов, 5000 человек экипажа. Говорили, что это невозможно, а мы совершили невозможное: 16 суток провели под авианосцем, рискуя быть обнаруженными. Выполнили поставленную боевую задачу на отлично. Как можно не ностальгировать по такому прошлому, по такой стране? – И все-таки эта страна уступила в противостоянии…. – Тяжело победить в подобном противостоянии, где соперничают две принципиально не похожие системы, где ставка делается в первую очередь на психологическую составляющую, идеологическую войну. Советский Союз проиграл идеологическое соперничество? – Честно сказать – да. Формально велась работа. Не было той системности и целеустремленности, которые я наблюдаю сегодня на белорусском примере. Тогда уже чувствовалась усталость. Вроде были те же идеологические мероприятия, пропагандистская работа со всеми категориями, в том числе в армии и на флоте. Но не чувствовалось души в них, всё ради галочки. Я это говорю как человек, видевший ситуацию изнутри. Формирование общественного сознания было пущено на самотек. – Как вы восприняли саму идею перестройки? – Но не скажу, что прямо так сразу всё было очевидно. Изначально военнослужащие, как и в целом советское общество, восприняли и поддержали перестройку. Но прошло три-четыре года, и слепому стало видно, что бредем не туда. Горбачев ввел нас в тупик. Своими экспериментами в политике и экономике, в идеологии. Некоторые были показательно вопиюще бесчеловечными. Одна денежная реформа Павлова чего стоит. Масса офицеров физически не могла в трехдневный срок обменять свои сбережения в сто- и пятидесятирублевых купюрах, как того требовали «реформаторы». Люди стрелялись на Дальнем Востоке, были случаи. Органы власти оказались не готовы адекватно реагировать на многие процессы. Политическая элита решила конвертировать свою власть в бизнес. Процесс демократизации общества запустили без создания условий для экономической свободы. Большинство было дезориентировано. Единицы, такие как брестчанка Мария Михайловна Гладун, не боялись сказать в лицо Горбачеву критические слова о его деятельности. – Она сказала это на последнем съезде партии… – Совершенно верно! На двад-цать восьмом съезде в 1990 году. – Август 1991-го помните? – Очень хорошо помню. В то время я был в Киеве, в отпуске. Утром 19 августа зашел к тестю, а он мне говорит: «Коля, ты слышал, что в Москве творится?» Я сразу к радио, узнал о создании ГКЧП и отстранении Горбачева от власти. Но, как говорится, что-то пошло не так. Пока я вернулся в Пинск, уже был опечатан горком партии. Таких, как я, вроде было много, тысячи, оппонентов – всего несколько десятков. Но мы были деморализованы, а эта горстка оказалась наглой, активной и целеустремленной, надо отдать должное. Не было у нас тогда людей масштаба Тадеуша Костюшко или Богдана Хмельницкого, способных повести за собой. Хотя не далее как в марте 1991 года мы голосовали за сохранение Советского Союза. – Вспомним декабрь 1991-го… – К декабрю 1991 года я уже обосновался в Пинске. Честно скажу, вся значимость события, распада страны, еще не осознавалась. Единственное, что я четко осознавал, так это то, что я однозначно против развала страны. Но что вспоминать: прохлопали мы тогда ситуацию. Мы не выдержали конкуренции, я уже говорил. Сгнила верхушка: Горбачевы, Павловы, Шеварднадзе… Деградировали. Разгребли имущество страны. Часть населения, как та же Прибалтика, не воспринимала СССР своей Родиной. Единственное, что радует, – это то, что Беларусь не пошла по гибельному пути саморазрушения. Я восхищался Беларусью даже в 1991 году. При повсеместной анархии здесь был относительный порядок. В России в то время такого не было. – Что еще из этого времени отложилось в памяти? – Бытовые неурядицы и их решение. Очень бедно жили. На телевизор в начале 1990-х скопить было невозможно, даже имея приличную зарплату – в эквиваленте 15 долларов – и пенсию примерно такую. А у многих доход составлял порядка десяти долларов. Тяжелые были времена. Было много вопросов, связанных с жильем. Тринадцать офицерских семей, например, размещались в общежитии, которое необходимо было передать Пинской епархии. Тогда ее апостольским администратором был  Казимир Свёнтек, впоследствии кардинал. У нас со Свёнтеком установились теплые отношения, как ни удивительно на первый взгляд. Я знал его судьбу. Он ведь перед войной был приговорен к расстрелу, сидел в брестской тюрьме. Я, работая на таможне, старался помогать ему в вопросах, от меня зависящих. Кроме того, как политработнику мне была известна немного философия Фомы Аквинского, чье имя носит наша католическая семинария. Это имя нам помогло найти общий язык при знакомстве. – Вы с 1994-го заявили себя активным сторонником Александра Лукашенко, тогда еще депутата Верховного Совета… – К 1994 году весь бардак еще не был преодолен, да и не было политической воли его преодолевать. Поэтому именно с Лукашенко, как политиком новой формации, я связывал надежду на изменение к лучшему. Я тогда был членом Партии коммунистов Беларуси и должен был, подчиняясь партийной дисциплине, агитировать за ее лидера Василия Новикова. Но как офицер, член Союза офицеров я призывал молодых офицеров голосовать за молодого политика, за Александра Григорьевича Лукашенко. Тогда из офицеров и мичманов создал две инициативные группы по сбору подписей в поддержку Александра Григорьевича. Агитация была простой: ничего не бойтесь, голосуйте за Лукашенко. Даже в случае проигрыша вам все равно терять нечего. Потом постоянно был членом инициативной группы, в 2006 году лично я собрал за выдвижение Александра Лукашенко кандидатом в президенты 1214 подписей. В 2010-м возглавил городской штаб по выдвижению Лукашенко кандидатом в Президенты. Мы тогда, в 1994-м, поверили в него и гордимся до сих пор своим выбором. Беседовал Игорь ГЕТМАН

Продолжаем разговор о событиях времен перестройки и гласности, приведших к исчезновению 35 лет назад Советского Союза. Сегодня наш собеседник – начальник отделения БИСИ по Брестской области, генерал-майор запаса Игорь КОРОЛЬ. – Игорь Сергеевич, где и кем вы были в 1991 году? – В 1991 году я служил в Западной группе войск в должности заместителя командира мотострелковой роты по политической части 2-й танковой армии на севере Германской Демократической Республики. Несмотря на то, что я находился на территории Восточной Германии, все процессы, которые происходили в Советском Союзе, отражались как в зеркале в войсках, находящихся на удалении от Родины. Да и связь с Родиной не прерывалась, писали друг другу письма от руки, что нынешнему поколению трудно представить. Конечно, можно было позвонить, тем более что в ГДР это можно было сделать с любого телефона-автомата, но было дорого. Поэтому основным средством общения с Родиной была переписка. Плюс мы смотрели первый канал центрального советского телевидения, ездили в отпуска, поэтому всё, что происходило в родной стране, было нам близко. К тому же армия была, как я уже сказал, слепком большой страны. К примеру, у меня в роте было более ста человек личного состава. В 1991 году в составе Советского Союза было 15 союзных республик, а у меня служили воины 19 национальностей. В пехоте был такой интернационал, как, наверное, нигде больше. Солдаты, как и офицеры, держали связь с Родиной, им тоже было небезразлично, что происходило дома. Служил я всего в двенадцати километрах от границы с ФРГ, поэтому все процессы, происходившие на территории обеих частей Германии, прочувствовал на себе. – Как Берлинскую стену ломали, помните? – А как же. Не в моем присутствии, конечно, но атмосферу события помню. Народ Германии был в полной эйфории. В каждом даже самом маленьком городишке, в каждой деревне был праздник. Все продовольственные магазины работали сутки напролет, при этом раздавали бесплатно пиво и закуски. Немцы гуляли, советские граждане в меру сил им помогали. Все верили, что завтра будет таким светлым, как и не снилось. – У немцев – эйфория. А у наших? – У наших определенное опасение. Даже до того, как рухнула стена, стали появляться определенные опасения, поскольку уже проявлялась с немецкой стороны неприязнь к Советскому Союзу, начались различные провокации. Нас постоянно инструктировали, как себя вести в случае демонстрации немцами недовольства деятельностью Советского Союза и советских граждан на территории ГДР. Начались разговоры о выводе советских войск, да он в это время, по сути, и начался. Если в восемьдесят девятом выводили некоторые десантно-штурмовые части, то в девяностом стало окончательно понятно, что всю группу постигнет та же судьба. Руководство страны шло на большие уступки Западу и обязалось вывести советский контингент на протяжении пяти лет. А это миллион советских граждан, триста тысяч военнослужащих и семьсот тысяч членов их семей. – Было ощущение, что страна повернула не туда? – Было понятно, что идем не туда. Даже на примере с выводимыми частями. Это был не вывод, скорее – бегство, причем организованное сверху. Да и у немцев эйфория быстро прошла. Восточные немцы осознали, что они потеряли с утратой ГДР, с другими лицами уже ходили. С ценами творилось невозможное. В ГДР цены на продукты были копеечными, а бытовая техника дорогая. С введением западногерманской марки все получилось наоборот: цены на продукты питания резко выросли, техника стала дешевой. Но технику каждый день не покупаешь, в отличие от продуктов. Тем не менее наша группа войск жила, с поправкой на новые реалии. Проводили партийные конференции, параллельно закупаясь видеомагнитофонами. Особенностью времени стало размежевание по национальному признаку. Возглавили новые веяния самые горячие – уроженцы Кавказа. Тогда закладывались основы проблем, которые мы разгребаем до сегодняшнего дня. Уже тогда звучала тема Нагорного Карабаха, там уже шли бои местного значения. Советская армия пыталась навести порядок, но безуспешно. Армяне захватили градобойные орудия и начали обстрел азербайджанских поселений. Они считали де факто Карабах своей территорией. Кроме того, Армянская ССР в то время «отличилась» тем, что наравне с прибалтийскими республиками отказалась проводить на своей территории референдум о сохранении СССР. Подобная каша творилась и в армии. Доходило до стычек, драк, поножовщины между армянами и азербайджанцами. Многие рвались домой защищать свои дома.  У обоих диаспор были свои негласные руководители. Иногда эти координаторы вообще находились вне военных городков. Но после референдума о сохранении Советского Союза, прошедшего 17 марта 1991 года, ситуация, как ни странно, коренным образом поменялась. Сначала нам было непонятно, что происходит. Воинственность землячеств сошла на нет. Когда начали разбираться в причинах, выяснилась простая вещь. Многим военнослужащим поступили письма из влиятельных структур своих республик, где было сказано: ребята, служите спокойно, учитесь военному делу настоящим образом. У нас скоро будет война, вы должны быть подготовлены. Такого рвения к военной науке, как тогда, я не видел никогда. Оно захлестнуло практически всех, кроме славян. Представители других народов ожидали войну. Летом 1991 года я приехал в отпуск в Брест. После появления в ГДР западногерманской марки все бросились покупать машины. Я не рвался приобретать автомобиль, думал, что он мне будет скорее обузой при смене места службы. Что я буду с ними делать, скажем, на Дальнем Востоке? Но уже ближе к лету стало понятно, что на Дальний Восток я не поеду, потому что вряд ли большая страна сохранится. И я решился купить «Москвич 412» и приехал на нем в Брест. Приехал под вечер. Родители спрашивают: – Ты на машине приехал? – Да. – Где она? – Во дворе. Мать говорит: «Пусть отец идет ночевать в машину». На мое недоумение отвечает: «Колеса снимут, сольют бензин». Я не поверил. Всякое в Бресте бывало, я рос не в тепличных условиях. Помню разборки «район на район» начала восьмидесятых, Наганова против Граевки, еще что-то там. Но такого не было, чтобы воровали на улице. А летом 1991-го года отцу пришлось ночевать в машине. Обесценивался рубль, ощущался дефицит практически во всем. Помню, как жена получила от матери письмо, в котором сообщалось, что в Минске ввели талоны, на что одна наша соседка, всю жизнь прожившая в Ульяновске, злорадно сказала: «И до вас дошло. Почувствуете, что такое настоящая жизнь. У нас уже лет пять как карточки на всё». То есть мы, белорусы, еще молодцом держались, относительно других регионов неплохо жили. – В июне вы были в отпуске в Бресте. А в августе? – В августе, когда была предпринята попытка отстранить от власти Горбачева, я находился на месте службы. Тоже было интересно. Когда мы узнали о решении Государственного Комитета по чрезвычайному положению об отстранении Горбачева от власти, первоначально пришли в оцепенение. По-разному вели себя в те дни руководители. Один, например, написал большую статью в поддержку ГКЧП. Огромная статья была размещена в нашей газете на первой полосе. Когда через неделю «власть переменилась», мы, молодые офицеры, ездили по всей группе войск и собирали этот злосчастный номер. Из ленинских комнат, из подшивок забирали. Очень интересно повел себя наш командир батальона. Он был человек опытный, строгий. Его эти события, я бы сказал, надломили. Он с проблемой, что называется, переночевал, а наутро собрал всех офицеров, демонстративно снял портрет Горбачева, перевернул, на тыльной стороне нарисовал наш жилой квартал и поставил задачу его блокировать. При этом пророчески сказал: «Попомните мои слова. Многим из нас еще придется повоевать». Когда начался «парад суверенитетов», Верховные Советы союзных республик обращались к своим потенциальным гражданам, своей национальности с призывом защищать этот суверенитет. Знаете, кто уехал первым? Украинцы. Не останавливали даже материальные перспективы, даже зарплата в западногерманских марках. Они не бузили, они просто тихо уехали. – Получается, что, несмотря на результаты референдума, не верили, что единая страна сохранится… – Не верили. – Декабрь девяносто первого помните? Как восприняли новость о прекращении существования СССР? – Я все-таки вернусь на несколько месяцев раньше, в тот же август, когда президент России Борис Ельцин приостановил деятельность, а по сути, запретил компартию. Наверное, это событие предопределило конец Союза. Ельцин поставил крест на руководящей и направляющей силе нашего общества. Понятно, что не мгновенно обрушилась бюрократическая машина, но ближе к ноябрю стало окончательно понятна судьба Советского Союза. Именно в это время прошла масштабная проверка нашего полка, после ее проведения, как мы и предполагали, полк был расформирован. Настроение у офицеров было гнетущее. И в этом настроении мы услышали по-настоящему дурную весть о том, что нет больше великой страны. Была растерянность и непонимание происходящего, как будто ты потерял часть самого себя. Такое ощущение было. Кому мы подчиняемся, как вообще дальше жить? Если до этого все-таки была хоть какая-то надежда на сохранение страны и армии, то тогда стало окончательно понятно: мы все разойдемся по национальным квартирам. В тот момент я понял, что у меня одна дорога – пытаться вернуться в Беларусь… Беседовал Игорь ГЕТМАН Фото из архива "Зари"

Предлагаем нашим читателям вспомнить относительно недавнее прошлое. Тридцать пять лет назад завершилась советская эпоха. В 1991 году Советский Союз исчез с политической карты, но не из народной памяти. Сегодня эта память иногда принимает самые причудливые формы. Ее символом для молодого поколения стал Черемша – якобы домашний зверь, гибрид льва и зайца, живший в семьях советских людей. Черемша стал символом мифов и преданий о СССР – абсурдных, но добрых. Своим проектом мы хотим вернуть на мгновение сегодняшнего читателя не в предания, а в реальные события периода разлома эпох. Иногда реальность круче легенд. Открывает проект «35 лет без Советского Союза» давний друг «Зари» Андрей Юрьевич Бодак, одновременно реальность и легенда исторического факультета Брестского государственного университета имени А.С. Пушкина. – Андрей Юрьевич, с какого времени вы живете в Бресте? – Начнем с того, что я родился в Бресте. Но, поскольку отец военный, помотаться пришлось по разным местам Советского Союза: по Сибири, Уралу, Дальнему Востоку. В Брест возвращался только на летние каникулы. После выхода отца на пенсию было решено вернуться в родной город. Это был 1985 год. – Какова была атмосфера Бреста той поры? – Атмосфера была совершенно замечательной. Доброжелательной и безмятежной. Даже хулиганье местное, в основном граевское, не шло ни в какое сравнение с уральским, там всё было гораздо жестче. Кстати, отмечу интересную, на мой взгляд, деталь. У брестского хулиганья было негласное патриотическое правило: в крепости – не курить. Даже самые отвязные с сигаретой туда не шли. Хоть в то время в крепости было меньше мероприятий, но она была в сознании нашего поколения местом знаковым. Я бы назвал Брест продуманным городом. Различие с тем же Свердловском, где я жил подростком, было разительное. Там в спальных районах настроено многоэтажек до горизонта, но о том, что в многоэтажках появляются дети, никто не думал. В итоге в сады и школы добирались за тридевять земель. А в Бресте, в новом на то время микрорайоне Восток, есть весь соцкультбыт. Качество жизни бросалось в глаза. – 1991 год был богат на события. Было ли ощущение, что эпоха заканчивается? – Нет. Не было ощущения, что это начало конца, скорее настроения были как в детской песне: неприятность эту мы переживем. После того, как всё произошло, задним числом начинаешь анализировать, пытаться выстраивать причинно-следственные связи. Но в тот момент, уверяю, предчувствия необратимости глобальных изменений не было. И это особенность не только советского общества. Лион Фейхтвангер, например, я его перечитываю, интересен тем, что рассматривает общество за пять минут до шухера. Францию – за год до революции, Испанию – накануне войны с Наполеоном. Чувствуют ли люди, что через короткий промежуток времени что-то произойдет? Как правило, нет. Чувствовали ли жители Бреста в мае сорок первого, что вот-вот что-то произойдет? Местные наверняка чувствовали, а человек со стороны, приехавший? Вряд ли. – Расскажите о своем видении общественных настроений эпохи. Что читали, что обсуждали? –  Уже в девяностом стало всё потихонечку просыпаться. Такой политизированности общества я не помню ни до ни после. Причем была политизирована не только интеллигенция, но и простые работяги. Я помню очереди в газетные киоски, начиная с 1989 года.  «Литературная газета», «Огонёк», «Комсомольска правда» исчезали моментально. Как-то еду в троллейбусе. На задней площадке стоят два работяги. И они, как сейчас помню, с таким азартом обсуждают аналитическую статью о космических масштабах коррупции в Узбекистане. Еще помню первый съезд народных депутатов СССР. Во время его проведения в магазинах разобрали все маленькие портативные радиоприемнички. Потому что из Москвы передавали прямые трансляции, а хочется всё узнать сразу, не дожидаясь публикации в газете. Это был, по сути, всесоюзный митинг, на котором разрешалось говорить всё. Типичная картина того времени: по улице идет человек с портативным приемником, ни на что не реагирует, всё внимание съезду. Опять-таки случай в общественном транспорте. Битком набитый троллейбус. Как сегодня помню, передают выступление Евгения Евтушенко. Тут голос: «Громче сделай!» Мужик делает громче и весь троллейбус затихает. Даже водитель чуть ли не высовывается в салон, забывая притормозить на остановке. Какая-то бабка пискнула, что проехали остановку. На нее откричались всем троллейбусом, водитель остановился посреди дороги: «Чеши отсюда!» Это действительность времен перестройки. Но в целом у нас всё было достаточно мирно. Брест никогда особо не «выпрыгивал из штанов». В этот период я был направлен в Киев на курсы лекторов-международников и имел возможность сравнить. Здесь и близко не было того, что я увидел там. Нас было человек восемьдесят со всего Союза, и я воочию наблюдал свары между кишиневцами и тираспольцами, львовянами и закарпатцами. Ничего не понял в первопричине споров, но запомнил. Девяносто первый год начался бурно, так называемыми вильнюсскими событиями… …В этом городе именно в январе 1991-го я со своим другом Евгением Розенблатом чуть не попал как кур в ощип. В это время создавался наш исторический факультет и было необходимо формировать его книжную базу. И, похвастаюсь, за несколько лет мы подготовили мощную базу. Очень много книг мы привозили из России, Украины, Литвы. В Литве неожиданно разучились понимать по-русски, и огромная масса шикарных изданий оказалась не нужна. И мы привозили связками книги, которые нам отдавали бесплатно. Как-то за чашкой чая в библиотеке литовской Академии наук нам рассказали забавный случай, который мог случиться только в то время. Это был как раз январь 1991-го, уже шел парад суверенитетов. Часть интеллигенции понимала его как повод забыть великий и могучий. И вот представьте ситуацию. В библиотеку приходит письмо из Киргизской ССР. На киргизском языке.  А с киргизским в Вильнюсе напряженка. Но выручила родная Советская армия. Нашли в военном городке солдата-киргиза, он перевел письмо. Но литовцы в долгу не остались: ответ в Киргизию ушел на литовском. Суть ответа была такова: мы уважаем ваш язык, но не могли бы вы в будущем присылать письма на языке, который понимают и в Литве, и в Киргизии. То есть на русском. Переписка продолжилась, киргизы учли замечание. Это случилось после того, как киргизы пошли проверенным путем и в горах нашли солдата-литовца. А вообще, город в эти дни гудел. Десантники уже взяли телебашню, были жертвы среди мирного населения. Мы приехали в Вильнюс ночью. Холодина несусветная, блокпосты, костры. Мы умудрились побывать у костров обоих противоборствующих сторон. Как людей нейтральных нас приняли и накормили и литовцы, и десантники. Не было никакой агрессивности, чрезмерной злобы. Нас воспринимали как Паганеля или Мери Поппинс, которую занес ветер странствий в неподходящее место. Так до утра и кочевали, а наутро пришли в библиотеку. – Где были заметны кризисные явления в первую очередь? – Мне как рядовому обывателю в первую очередь были заметны изменения в повседневной жизни. Например, то, что в конце 1990-х исчезли сигареты с фильтром. Запомнилось, как шла подготовка к новому 1991 году. Шпроты в масле – это одна из культовых новогодних закусок. И вот иду я на рынок покупать шпроты. Консервных банок нет, лежат шпроты сухие, в промасленной бумаге в деревянном ящике, спресованные, как бедолаги в расстрельной яме. – Мне триста граммов. Тетка в колпаке совком, каким сахар и крупы насыпают, впихивает в пакет шпроты. – Вам с маслом? – Да. Она булькает в пакет из рядом стоящей бутыли масло. Всё, шпроты в масле! Великолепная вещь! Было тяжело, но, как ни парадоксально, мне все равно эти годы нравились. Я воочию видел архитекторов перестройки, которые обещали нам лучшую жизнь. Ельцина – в Киеве, Позняка – в Минске. В 1992 году в Вильнюсе видел госсекретаря Соединенных Штатов Бейкера с Витаутасом Ландсбергисом, суетливо и подобострастно бегавшим вокруг нового хозяина. Это было нечто. В августе 1991 года, во время попытки смещения Михаила Горбачева с поста генерального секретаря, жил с группой брестских студентов под Форосом, наблюдали корабли, блокировавшие 19 августа дачу Горбачева. Когда узнали причину появления кораблей, послушав новости, читаемые дикторами деревянными голосами, погнали своих студентов к ближайшим телефонным будкам звонить домой, успокаивать родителей. – Декабрь 1991-го помните? Как была воспринята новость о закрытии советского проекта? – Декабрь помню. Ощущения конца, повторюсь, не было. Из телевизора и газет узнали, что произошло в Вискулях. Многие не поняли сути произошедшего, даже университетские преподаватели. Только один мой коллега говорил о серьезности событий. У остальных  не было ощущения, что это навсегда. Сознание отказывалось воспринимать. Если проводить историческую аналогию, то произошедшее можно сравнить с 476 годом, когда накрылась Римская империя. Десятилетиями никому в голову не приходило, что произошло что-то эпохальное. Осознание пришло гораздо позже. При поколении, которое даже не жило в то время, родилось позже. Только тогда дошел смысл произошедшего, тогда началось восстановление, при Юстиниане. Большой ценой и далеко не всегда удачно…. Беседовал Игорь ГЕТМАН