okna.gif587e06ded838a

Запрошенная Вами страница не найдена

Проверьте правильность написания названия страницы

(design): design-elements/menu-header-1.tpl

26
Сентября
Вторник
FB TW VK OK
Баннер не установлен
промбурвод2.gif5881a965f2bf9
raspisanie_brest_.jpg59c20d5a7d471
obv.jpg5887175be6a38
Что? Где? Когда?
Какой должна быть система оценок?
Курс валют в Бресте и области
Предупреждающий знак.jpg590452b59aef0

Репортаж из зоны с правом на отселение в Столинском районе (фото)

11:45 29.04.2017

Сегодня на территории Брестской области в зоне радиоактивного загрязнения находятся 104 населенные пункта, в том числе в зоне с правом на отселение – 5. Все эти пять деревень – в Столинском районе, причем три из них расположены в одном сельсовете – Стружском. 

Корреспондент «Зари» специально съездил в этот один из самых пострадавших от радиации уголков Припятского Полесья и пообщался с живущими там людьми.  


Из одиннадцати населенных пунктов Стружского сельсовета только его административный центр – агрогородок Струга, расположенный в пяти километрах южнее Столина, считается чистым от радиоактивного загрязнения. Остальные попали либо в зону проживания с периодическим радиационным контролем – то есть с плотностью загрязнения почв цезием-137 до 5 кюри на квадратный километр. Либо – в зону радиоактивного загрязнения с правом на отселение, где плотность загрязнения доходит до 10 Ки/кв. км. К последней категории относятся деревни Ольманы, Кошара и Устимле. Они-то и стали основными точками на маршруте журналистской командировки. 

Пятнадцать километров от Струги до Ольман, находящихся на самой границе с Украиной в окружении Ольманских болот, сельсоветовская «Лада» по хорошей автотрассе преодолевает за десять минут. Но еще в 1970-е годы добраться из этого самого южного населенного пункта Столинщины и окрестных деревень до райцентра было отнюдь не просто. Нормальной дороги тогда не было – только обыкновенная грунтовка, на которой автомобили вязли либо в грязи, либо в песке, и которая при половодье часто подтапливалась. Поэтому местные жители «в большой свет» за реку Горынь выбирались нечасто, а всем видам транспорта предпочитали собственные лодки.

– Помню, впервые в Столин я попала только в десятом классе, – рассказывает сопровождающая меня в поездке председатель Стружского сельисполкома Нина Липская, которая сама родом из Ольман. – Да и, в принципе, особой нужды выезжать куда-то и не было. У нас в деревне были школа, амбулатория, магазин. Если кто-то по своим делам собирался в райцентр – то он просто шел пешком, или – подсаживался на колхозный грузовик, который вез туда бидоны с молоком. Случалось, что на этих бидонах одновременно сидело с десяток людей. Ну, а если вдруг кого-то срочно надо было доставить в районную больницу, тогда колхоз специально выделял машину. Настоящая заасфальтированная дорога здесь появилась только во второй половине восьмидесятых, когда у нас начали проводиться различные работы по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС.

Председатель сельисполкома отмечает, что из-за низкого плодородия здешних земель, составляющего в среднем всего 17 баллов, местные полешуки испокон века кормились больше за счет даров леса, реки и болота. Но после чернобыльской катастрофы их привычный уклад жизни кардинально изменился. 

– Мы каждый год собирали грибы, чернику, клюкву, которые в большом количестве сдавали заготовителям, – вспоминает Нина Ивановна. – Особенно выгодно было собирать и сушить разные целебные дикоросы для аптеки – тот же багульник, который растет у нас в изобилии. И когда через некоторое время после аварии я приехала домой из Пинска, где училась в педучилище, мама мне сказала, что из-за радиации лечебные травы принимать больше не будут, спросила: «Как же теперь из-за этой радиации нам жить дальше?».


Тот же непростой вопрос в те весенние и летние дни 1986 года задавали себе и другие ольманцы, которые из-за отсутствия достоверной информации не могли толком понять, что же происходит на самом деле. Среди них – супруги Василий и Прасковья Полукошко.

– Про аварию на ЧАЭС я впервые услышала где-то 27-28 апреля от женщин на колхозной ферме, которые всегда знали самые последние местные новости, – рассказывает о тех днях Прасковья Павловна. – У кого-то из ольманцев был хороший радиоприемник, и он тайком слушал «Би-би-си», которая сообщила, что в Советском Союзе случился сильный взрыв на атомной станции в Чернобыле. Он сразу же рассказал об этом своим знакомым, после чего новость быстро разлетелась по селу. Но официально нам об этом никто не говорил. А через неделю в деревню вдруг приехали военные, стали замерять радиацию своими приборами и сообщили: «Соберите документы и готовьтесь – может поступить команда на эвакуацию». Такая неопределенность продолжалась почти целый месяц – мы даже не знали, сажать нам картошку или нет. И посадили ее лишь в конце мая.

 

В итоге тогда деревню не отселили, а лишь бесплатно заменили через некоторое время на всех хатах шифер и заборы во дворах. Людям рекомендовали тщательнее умываться от пыли, плотно закрывать форточки, не выпускать детей играть в песке, а также не употреблять в пищу, ягоды, грибы и молоко. Но, по словам Прасковьи Полукошко, к рекомендациям, особенно насчет молока, прислушивались далеко не все – ведь в сельских магазинах его тогда просто не продавали. По-настоящему серьезная и методичная работа по обучению людей, как необходимо жить на загрязненных радиацией территориях, началась лишь в начале девяностых.


– В 1991 году стали открываться первые местные центры радиационного контроля при Институте радиационной безопасности «Белрад», который возглавлял Василий Борисович Нестеренко, – продолжает Прасковья Павловна. – Такой центр решили открыть и у нас в Ольманах. В то время я работала медсестрой в амбулатории и по совместительству вызвалась заниматься и этими измерениями уровня радиации. Меня отправили на курсы в Минск, где обучили правильно пользоваться дозиметром и дали таблицу с допустимыми уровнями содержания радионуклидов в продуктах. Когда я вернулась к себе в деревню и стала делать замеры радиации, то пришла в ужас. Как сейчас помню, при допустимой тогда норме содержания радионуклидов в молоке 185 беккерель на литр (сейчас допустимый уровень 100 Бк/л – Прим. авт.) содержание радионуклидов в некоторых пробах доходило до 3000 Бк/л. А когда я замерила сушеные грибы и золу в печках – то дозиметр просто зашкалило! Порог чувствительности у него, между прочим, доходил до 37 тысяч Бк/кг. В «Белраде» тогда не поверили моим данным и решили, что я сделала какую-то ошибку при замерах. Чтобы подтвердить эти данные, все эти пробы я сама отвезла в Минск. И когда столичные ученые их еще раз замерили и получили точно такие же результаты, то были шокированы.

Прасковья Полукошко отмечает, что ольманцы по своему отношению к радиации делились на три условные категории. Первая, к которой в основном относились учителя и медики, старалась максимально следовать рекомендациям ученых. Вторая – самая многочисленная – время от времени проверяла продукты на содержание радионуклидов. И третья, наиболее отчаянная, жила по принципу: раз радиации не видно и не чувствуется – значит она и не сильно опасна.

– Однажды ко мне пришла женщина с мешком сушеных белых грибов и попросила измерить содержание в них радионуклидов, – вспоминает Прасковья Павловна. – Замеряю – дозиметр зашкаливает. Я ей говорю, что надо грибы выбросить, а она мне в ответ – жалко, лучше родственникам на подарки раздам. Вот такой уровень понимания радиационной опасности встречался у людей.

Немало недоразумений и людских обид возникало тогда из-за несовершенства существовавших в то время механизмов социальной защиты населения, пострадавшего от чернобыльской аварии. 

– Детей на оздоровление в первое время отправляли по принципу: поедет тот, чей организм накопил большую дозу облучения, – справедливо возмущается видевшая все это своими глазами бывшая медсестра. – И после этого какой-нибудь ребенок обязательно говорил, что он специально будет есть радиоактивные продукты, чтобы в следующий раз тоже попасть с другими ребятами на отдых в Молдавию. Или вот – чистое молочное питание давали только многодетным семьям. Если же в семье один ребенок или два, то – нет. А радиация угрожала ведь не только многодетным. Через пару лет после аварии на ЧАЭС у нас начался всплеск онкологических заболеваний...


В девяностых – двухтысячных годах в Ольманах частыми гостями стали белорусские и зарубежные ученые, в частности – французские. Здесь реализовывались различные исследовательские программы, направленные на то, чтобы минимизировать для людей негативные последствия проживания на загрязненных радионуклидами территориях и найти в этом плане оптимальные способы ведения хозяйственной деятельности. По рекомендациям ученых стало проводиться залуживание полей, на которых специально выращивали травы для сенокоса – ведь радионуклиды в молоко попадали в основном из-за того, что коровам давали сено, заготовленное на диких сенокосах в поймах рек и на болоте, сильно загрязненных радиацией. Тогда же коровам стали вводить специальные ферроциновые болюсы, а позже давать ферроциновую муку, которые помогали получать молоко с меньшим содержанием радионуклидов. Прасковья Полукошко подчеркивает, что после применения целого комплекса мер содержание радионуклидов в молоке удалось в среднем уменьшить в два раза и довести до допустимого уровня. Исследовательским методом смогли определить и места, где население могло бы относительно безопасно собирать для себя и дикие ягоды.

– Я с дозиметром в руках обошел в окрестностях Ольман все леса и болота, привозил выловленную в разных местах рыбу – так мы узнавали, где продукты содержат радионуклиды в пределах допустимой нормы, – вспоминает Василий Полукошко. – Жена затем эти данные заносила в свои отчеты и отправляла в Минск. Там их обрабатывали, делали специальные карты, которые вывешивали в нашей деревне. Так люди узнавали, где можно собирать грибы-ягоды и ловить рыбу, а где – ни в коем случае нельзя. 

Местный центр радиационного контроля в Ольманах просуществовал почти двадцать лет – свой последний отчет Прасковья Полукошко отправила в Минск в декабре 2010 года. Однако она сохранила свои рабочие записи за все эти годы – пенсионерка не исключает, что они еще могут понадобиться специалистам. Сейчас же периодический радиационный контроль в Ольманах и окрестных деревнях осуществляют работники районного центра гигиены и эпидемиологии. 

Проезжая по Ольманам, в глаза бросается одна красноречивая деталь: деревня хоть и находится в зоне с правом на отселение, но вымирающей ее никак назвать нельзя. На улицах стоят большие добротные дома, некоторые из них построены совсем недавно, к ним подведены природный газ, водопровод. Одним словом, видно, что жизнь здесь не остановилась. Мои наблюдения цифрами статистики подтвердила и председатель сельисполкома. Так сейчас в деревне проживает почти 1100 человек, из которых 588 – трудоспособного возраста и 271 ребенок. 


– После аварии на ЧАЭС некоторые ольманцы, в первую очередь – молодежь, стали уезжать из своей деревни, – говорит Нина Липская. – В основном все перебирались в Рухчу, где для переселенцев была специально построена целая улица, которую так и назвали – Ольманская. В целом же из зон с правом на отселение и периодического радиационного контроля из нашего сельсовета за 1986 – 2010 годы выехало более 600 человек. Однако не все прижились на новом месте, и часть потом вернулась в свои родные места. Но есть у нас деревня, которая за эти годы опустела. Это – Устимле.

Она находится в 12 километрах от Ольман в сторону Столина, но не на трассе, ведущей в райцентр, а несколько в стороне, на левом берегу реки Льва. По пути в Устимле заезжаем еще в один населенный пункт, относящийся к зоне с правом на отселение. Деревня Кошара хоть и небольшая – здесь постоянно проживает 33 жителя, но и не пустующая. Председатель отмечает, что после того как пару лет назад в нее, как и в Ольманы, в рамках госпрограммы по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС подвели природный газ, все пустующие дома здесь быстро раскупили на дачи. В деревне имеются две агроусадьбы, причем одна из них сейчас активно расширяется – так как спрос на отдых в ней растет. 

Устимле хоть и находится в таких же живописных местах, но имеет свою более печальную судьбу. В 1991 году, перед самым отселением, здесь было 15 дворов и 45 жителей. Сейчас же, по статистическим данным, деревня насчитывает три жителя, но фактически постоянно в ней никто не проживает. По словам Нины Липской, последняя жительница деревни Елена Коляда, 1932 года рождения, уехала к дочери под Брест еще в 2011 году, после того, как годом ранее умер живший вместе с ней пасынок. И  с тех пор сюда постоянно наведываются только некоторые местные уроженцы. Да и жить здесь особо-то и негде – домов ведь практически не осталось. Только старые деревья с сохранившимися  на них столетними колодами-бортьями для пчел и кое-где остатки фундаментов домов и хозпостроек указывают на места, где раньше жили люди.


Прасковья и Владимир Полукошко на досуге любят заниматься плетением из лозы

К моменту нашего приезда в Устимле мы как раз и встретили одного из уроженцев деревни. Владимир Савошинский родился здесь в 1954 году, но в 1983 году переехал жить в Столин. В родную же деревню приезжает раз-два в неделю, чтобы ухаживать за пасекой, доставшейся ему в наследство от отца. С ним мы и разговорились о том, как жилось здесь до Чернобыльской аварии, и почему деревня обезлюдела.

– Еще в шестидесятые годы нашу деревню записали в неперспективные, – отмечает Владимир Николаевич. – И как будто специально делали все, чтобы ее не стало. Например, молодым не разрешали строить здесь себе дома – участки под строительство давали только в соседнем Узляжье. В 1991 году в Устимле приехали представители власти, собрали собрание и стали агитировать за переселение, большинство людей сразу же согласилось. Владимир Савошинский уверен, что не из-за радиации, а в силу такого вот отношения к его родной деревне сельчане перестали видеть у нее какие-либо перспективы и решились уехать в другое место.  

– В деревне осталось только шесть хат, – продолжает Владимир Николаевич, – Не захотели переезжать и мои родители. Батька сказал: где родились – там и помрем. Так и умерли отец с матерью в 1996 году с разницей в два месяца. А тесть с тещей уехали в Рухчу, но там не прижились и вскоре перебрались в Столин и долго потом жалели, что уехали из родных мест. Да и мой друг детства Иван Савошинский, который живет в Рухче тоже сказал, что если б в Устимле осталась родительская хата, то он бы вернулся сюда, не раздумывая.


– Людей, которые бы хотели вернуться жить в такие красивые места, да к тому же – родные, по-человечески понять можно. Но как же быть с радиационным заражением? – спрашиваю у Владимира Савошинского.

– Радиацию у нас уже давно измеряют, – отвечает собеседник. – И я скажу, что сейчас, по сравнению с началом девяностых, ее стало раза в два меньше. Вот и мед свой я постоянно проверяю на радионуклиды – и он всегда в норме. А радиационный фон здесь почти такой же, как и в соседних деревнях.

По дороге в Столин Нина Липская тоже подчеркнула, что у людей ушла паническая боязнь радиации, которая была еще лет тридцать назад. 

– Благодаря многолетней разъяснительной и профилактической работе основная масса сельчан сейчас знает, какие меры предосторожности необходимо соблюдать на загрязненных радиацией территориях, – сказала председатель сельисполкома. – Люди уже давно поняли, что это их земля и бросать ее они не намерены. На этот счет есть и соответствующая государственная поддержка, как, например, та же газификация. Так что, думаю, жизнь в наших краях будет, несмотря ни на что, продолжаться и дальше.



фото автора

Автор
Геннадий ПОПЛАВСКИЙ

Комментарии

Оставить комментарий:

Ваше имя
Введите имя (псевдоним), под которым будет опубликовано сообщение
Ваш e-mail
Необязательное поле. Введите свой e-mail если желаете получить уведомления об ответах
Текст сообщения
Я Согласен с правилами размещения комментариев Прочитайте правила и поставьте флажок, если согласны с ними
turing image
Каптча Нам важно знать, что Вы человек!